Ночью 12 августа 1952 года в подвалах Лубянской тюрьмы в Москве были расстреляны 13 видных деятелей еврейской культуры. Предлагаем вашему вниманию краткое содержание одного из очерков Давида Маркиша, сына расстрелянного в ту ночь поэта Переца Маркиша. Он цитирует горькое признание, сделанное отцом в письме другу в 1927 году: «Чем больше советской власти – тем меньше еврейской жизни. Я совершил ошибку». Однако снова уехать на Запад Перецу Маркишу уже не позволили…
Давид Маркиш · Ожидание неизбежного
Детство мое кончилось в десять лет, когда арестовали отца. На самом деле, мы ждали этого ареста целый год. Точкой отсчета стало 13 января 1948 года – день убийства Соломона Михоэлса в Минске. Отец сразу понял, что это не автомобильная катастрофа, как пытались представить власти. Он понял, что это убийство, и что за ним последует уничтожение всего Еврейского антифашистского комитета.
Весь этот год мы жили в тягостном ожидании. У подъезда нашего дома постоянно дежурили «топтуны» – агенты МГБ. Отец не строил иллюзий, он знал, к чему всё идет. Когда-то, еще в двадцатые годы, вернувшись в СССР из Европы, он написал другу пророческие слова: «Чем больше советской власти – тем меньше еврейской жизни. Я совершил ошибку». Но исправить эту ошибку и снова уехать ему уже не позволили. Он оказался в мышеловке».
Они пришли ночью, с 27 на 28 января 1949 года. Это был классический ночной визит. Стук в дверь. В квартиру вошли несколько офицеров госбезопасности. Обыск продолжался до утра. Они переворачивали всё, рылись в бумагах, книгах, рукописях. Отец вел себя поразительно спокойно. Он не суетился, не задавал им лишних вопросов – он слишком хорошо понимал природу этой власти.
Когда обыск закончился и ему приказали собираться, он подошел ко мне. Мне было десять лет. Он обнял меня, поцеловал и сказал на прощание всего несколько слов. Это был последний раз, когда я видел своего отца. Его увели.
После его ареста в квартире повисла мертвая тишина. Мать, Эстер, осталась с нами, двумя сыновьями – мной и моим старшим братом Шимоном. Мы стали «семьей врага народа». Наша жизнь была разрушена в одночасье. Знакомые перестали с нами здороваться, переходили на другую сторону улицы. Страх парализовал людей.
В январе 1953 года, когда готовилось «Дело врачей», за нами пришли снова. Нас, как членов семьи изменника родины, отправили в ссылку в Казахстан, в Кзыл-Ординскую область. Мы оказались в пыльном кишлаке Тартугай. Там, в ссылке, я, подросток, окончательно понял одну вещь: я не хочу иметь ничего общего с этим государством. Страна, которая убила моего отца только за то, что он был великим еврейским поэтом, не могла быть моей родиной. Именно там, в Казахстане, зародилась моя сионистская мечта – уехать в Израиль.
Мы ничего не знали о судьбе отца долгие годы. Только после смерти Сталина, когда начались процессы реабилитации, нам выдали лживую справку о том, что он якобы умер в 1952 году от «упадка сердечной деятельности». И лишь гораздо позже стала известна страшная правда: 12 августа 1952 года Перец Маркиш вместе с другими выдающимися деятелями еврейской культуры был расстрелян в подвалах Лубянки по сфабрикованному делу Еврейского антифашистского комитета.
Советская власть убила не только отца – она попыталась убить его язык, идиш. Но поэзию нельзя расстрелять. Когда мы вернулись из ссылки, моей главной задачей стало возвращение стихов отца людям. Я взялся переводить его масштабную поэму «Сорокалетний человек» на русский язык. Это была колоссальная работа, но для меня она стала актом сыновнего долга и высшей справедливости.
Отец был невероятно красивым, мощным, полным жизни человеком. Он был бунтарем, модернистом, классиком. И он продолжает говорить с читателями даже после того, как его палачи исчезли в небытии.